на радиостанции Финам.FM

Интервью с Е.В. Клюевым на радио Финам.FM в программе "Правила игры" Шаши Мартыновой

Финам.FM

Правила игры 25/07/2009 13:05

МАРТЫНОВА: Друзья, рада вас приветствовать. В эфире программы «Правила игры» гость, чье имя заставляет замирать мое девичье сердце, педагог, удивительный человек, масса других терминов, связанных с его профессиональной реализацией, он филолог и посвятил практически всю свою жизнь, сознательную, по крайней мере, ее часть, языку, в самом широком смысле этого слова. А сейчас выслушаем напутственный эфир.

«Абсурд есть ключевая концепция, самая суть, подлинная правда». Альбер Камю, великий писатель.

МАРТЫНОВА: Вот что сказал нам на эту тему Альбер Камю, надо сказать, не самый солнечный из философов. А теперь самое время поздороваться с нашим гостем. Здравствуйте, Евгений Васильевич.

.КЛЮЕВ: Добрый день. Мне очень понравились в вашей преамбуле две категории: девичье сердце, которое я возвращаю вам с благодарностью в качестве мужественного сердца. И второе: про сознательную жизнь, потому что я, к сожалению, не делю свою жизнь на сознательную и бессознательную. Я тешу себя надеждой, что она бессознательна вся.

МАРТЫНОВА: Прекрасно. Евгений Васильевич, прежде чем мы займемся непосредственно темой нашей сегодняшней программы, а именно: игры в литературе и игры в литературу, позвольте задать вам несколько персональных вопросов, чтобы сориентировать наших слушателей, которые, не знакомы с вашими книгами, что для меня, например, очень странно было бы. Но, тем не менее, если вдруг среди наших слушателей есть люди, незнакомые с вашими книгами, напомню, что из великого и патриархального, написанного Евгением Васильевичем, это труд «Между двух стульев», на котором растет уже, мне кажется, третье поколение читателей, многократно переизданное, удивительное, многократно сравненное с «Алисой в стране Чудес». Хотя это предмет полемики, мне кажется, пытаться сравнивать эти два литературные произведения. Тем не менее, есть еще роман «Книга теней», есть удивительный эпос «Давайте напишем что-нибудь», настоящее литературное произведение, и несколько других книг, относящихся к жанру художественной литературы. А также несколько учебников, касающихся риторики и лингвистической прагматики. Скажите, пожалуйста, вот что: во-первых, почему вы, проживая в Дании уже много лет, не пишете по-датски?

КЛЮЕВ: Настолько чувство абсурда во мне не развито. Я полагаю, что нужно писать на том языке, который в тебе выношен, с которым ты родился, а не на том языке, который ты усвоил, когда бы ты его ни усвоил и в какой бы высокой степени владения он ни был тебе присущ. Поэтому я могу обещать всем моим читателям, а также всем нашим глубокоуважаемым радиослушателям, что я никогда не буду писать на прекрасном во всех остальных отношениях датском языке.

МАРТЫНОВА: Спасибо. Педагог, писатель, поэт или писатель, поэт педагог, или поэт, писатель, педагог? Какая ипостась, я знаю, что поскольку вы пишите по-русски и издаетесь в России, при этом преподавательскую свою деятельность последние более 10 лет уже ведете в Копенгагене, что для вас ближе, если этот вопрос уместен?

КЛЮЕВ: Вопрос этот вполне уместен, только я не знаю, есть ли у меня на этот вопрос ответ. Я бы выбрал, наверное, педагога, прежде всего, потому что мне очень трудно всегда говорить о себе, как о поэте и писателе. Эти слова относятся к торжественным словам для меня, а поскольку слово «педагог» в этой триаде наиболее буднично, я, наверное, выберу его, хотя оно совершенно не отвечает моей сущности.

МАРТЫНОВА: Спасибо. Теперь обратимся к теме нашей сегодняшней программы, считая, что мы как будто познакомились с нашим гостем, хотя это с серьезной натяжкой. Тем не менее, игры в литературе и игры в литературу, важный вопрос: станете ли вы спорить со мной, поддержите меня, или, отчасти, и то, и другое – является ли литература игрой?

КЛЮЕВ: Я не знаю, как я буду относиться к вам в ходе этого диалога – это зависит от вашего поведения в эфире, но я могу сказать, что, видимо, все зависит от того, как мы с вами определимся по поводу игры. Видимо, вы, как человек опытный и подготовленный, имеете в своем сознании некоторое представление о том, что игра для вас; я, как человек знавший, что я буду приглашен на эту передачу, подготовился немножко и знаю, что есть игра для меня, поэтому давайте мы с вами сначала определимся касательно игры.

МАРТЫНОВА: Прошу вас.

КЛЮЕВ: Я бы предположил, что существуют две некие сферы существования человека, одна из которых напрямую связана с потребностями организма, и, в конце концов, направлена на стратегии выживания, причем выживание есть необходимый минимум для человеческого существа, и есть другие области, которые не связаны с базальными нашими потребностями. И мы, время от времени, уходим в эти области для того, чтобы приобрести некий опыт, с которым мы вернемся назад.

МАРТЫНОВА: Назад – это куда именно?

КЛЮЕВ: Назад – это в область жизни как таковой.

МАРТЫНОВА: Область выживания?

КЛЮЕВ: В область жизни, как выживания. В область жизни, как сохранения в себе некоего количества витальной энергии. Так вот, литература для этого, в принципе, не необходима. Но литература, тем не менее, есть подмена одного способа существования, то есть жизни, направленной на выживание, другой формой существования, базальное не необходимой, некой системой координат, в которую мы приходим для того, чтобы реализовать необязательные для нас потребности. В этом случае литературу легко можно считать игрой, как и любую форму существования, не призванную исключительно к поддержанию в нас виталитета.

МАРТЫНОВА: Прекрасно. Тогда в этом отношении мы, похоже, с вами соглашаемся. Потому что игра – это область человеческой деятельности, если совсем к формальным определениям спускаться, хотя нет ни одного корректного, во всяком случае, по утверждению справочных изданий, которые дают нам разнообразные определения терминологические разных явлений и феноменов, говорят нам, что нет определения внятного для понятия игры в человеческой культуре и истории. Но, тем не менее, есть некие базовые ее признаки, а именно: ограниченность во времени и пространстве, протекание по определенным правилам, и главное – присутствующее в игроках ощущение, что это не вся реальность, что это некоторое ограниченное в пространстве и времени, как было сказано, процесс или явление. Но по-хорошему это определение замечательно укладывается, собственно, жизнь можно определить примерно этим же способом.

КЛЮЕВ: Не всегда. Потому что жизнь это, безусловно, некая система координат, которая не обязательно дискурсивна. Жизнь может происходить вне зависимости от того, говорим мы что-нибудь о нашей жизни или не говорим ничего. Это некий набор действий, который мы совершаем, и который, я подчеркиваю, необходим нам для продолжения существования. Что касается игр, то это обозначенная словами область нашего существования. Любая игра дискурсивна, она предлагает описание правил, она предполагает назначение рефери, она предполагает определение функций игроков, она предполагает локализацию во времени и пространстве, как вы назвали. То есть всякий раз, когда подключается необходимость описать наше существование, мы можем говорить об игре в этом старом и очень широком смысле слова – игра, как изменение системы обычных для нас координат.

МАРТЫНОВА: Но тогда я предложила бы вам, как человеку, связанному с литературой напрямую, и человеку фантазийному, придумавшему огромное количество разных миров и участников этих миров, совершенно невероятных причем участников, призвать вас, например, к такой фантазии: представим себе, что есть некоторые играющие в нас демиурги, какими бы они ни были, которые абсолютно дискурсивно описали, то, чем мы заняты. Мы же являемся, не в уничижительном смысле этого слова, активными осознанными пешками на их поле или фишками. В таком случае все правила соблюдены, просто дискурс принадлежит не нам.

КЛЮЕВ: Понимаете, дело в том, что та интерпретация игры, которую предложили вы, она, с моей точки зрения, прошу прощения за критику на таком раннем этапе нашего диалога, может быть не вполне корректна, потому что тот язык, на котором мы разговариваем с демиургами, не обозначен в системе языковых семейств, во-первых, уровень владения этим языком, присущий нам, минимальный. Это с одной стороны. С другой стороны…

МАРТЫНОВА: Мне нравится ваша, как бы это сказать, деликатность фраз.

КЛЮЕВ: Мы с вами пришли в такие сферы, в которых желательно очень хорошо подумать, прежде чем формулировать свои претензии. Что касается второй стороны этого же самого вопроса, то я бы, наверное, сказал, что те правила игры, о которых вы говорите, не озвучены, они как бы предполагаются изначально, но нас об этом в известность не ставят, за исключением тех случаев, когда нам предлагаются некие тексты, которые мы можем счесть священными текстами, и вознамериться следовать этим текстам. Но в данном случае мы должны вспоминать, что тексты эти боговдохновенные, но написанные не тем самым демиургом.

МАРТЫНОВА: Человеком.

КЛЮЕВ: К игре с которым мы приглашены. Поэтому в данном случае, я готов принять демиургов, как рефери, но не готов принять, как игроков.

***

МАРТЫНОВА: Хорошо. Попробуем на этом договориться. Возвращаясь к литературе и адресуясь к нашим слушателям, должна сказать, что мы станем принимать ваши звонки в третьей четверти нашей программы, я об этом скажу отдельно, а прямо сейчас вы можете начинать отправлять нам SMS в эфир на номер 5533, обязательно начинайте свое сообщение с русской литеры «Я». Вопрос, на который мы призываем вас ответить, прост и невероятно сложен: игра ли литература? Вот вопрос, на который мы бы хотели услышать ваш ответ. Звонить вы будете позже, телефон – 730-73-70, но не начинайте звонить прямо сейчас, я скажу отдельно, когда можно будет начинать это делать, а SMS можете отправлять прямо сейчас, 5533, начинайте его с буквы «Я», и тогда оно прилетит к нам в эфир. Адрес в интернете – www.finam.fm. Вернемся мы к нашему разговору сразу после короткой паузы. Никуда не уходите.

(Реклама)

МАРТЫНОВА: Добрый день еще раз. В эфире я, Шаши Мартынова с программой «Правила игры». У меня в гостях Евгений Васильевич Клюев, писатель, поэт, педагог, филолог, мастер литературной игры.

КЛЮЕВ: Спасибо.

МАРТЫНОВА: Мы сейчас вернемся к разговору о том, игра ли литература, мы на эту тему немножко поговорили в предыдущей четверти часа. Уточняющий вопрос к вам, Евгений Васильевич: исходя из того, что вы сказали, что литература игра с определенными поправками, давайте уточним, когда литература, и какая литература, например, не игра, или когда литература перестает быть игрой?

КЛЮЕВ: С моей точки зрения литература перестает быть игрой тогда, когда она осознает себя, как жизнь, или пытается стать жизнью. Дело в том, что всякая игра интересна тогда, когда мы уже забыли, что это игра, когда мы сами стали игрой, и когда понятие игры, как таковой, для нас перестало иметь значимость. Все здесь происходит точно таким же образом, как «русский я не тогда, когда я думаю, что я русский, а и во все остальное время тоже». О том, что мы играем, желательно забыть. Но здесь важнее вот какой момент: почему у человека существует потребность в игре, о какого бы типа литературе мы в данном случае бы с вами ни говорили.

МАРТЫНОВА: Да.

КЛЮЕВ: Я думаю, что это происходит потому, что человеку присуща потребность измениться, что человек понимает, чисто биологически, что завтра он уже не такой, как сегодня, а послезавтра не такой, как завтра, и эта присущая нам на биологическом уровне потребность измениться…

МАРТЫНОВА: Потребность ли это? Мне кажется, неизбежность.

КЛЮЕВ: Да. Неизбежность, пожалуй. Но я говорю о биологической потребности, то есть необязательно осознанной потребности.

МАРТЫНОВА: Так.

КЛЮЕВ: Видимо, это приводит нас, опять же, к не всегда осознаваемому ощущению, что из игры мы выходим другими.

МАРТЫНОВА: В этом ее обучающий…

КЛЮЕВ: Да, в этом ее обучающий характер, в этом ее характер тренирующий. Я убежден в том, что любая другая система координат, которая не является жизнью, как мы ее обозначили изначально, то есть удовлетворением наших прямых базальных потребностей, имеет обучающий характер. Мы готовимся вернуться в ту жизнь другими и использовать накопленный нами опыт в других системах координат. Так вот, литература может давать нам некий абстрактный опыт и некий конкретный опыт. Этого конкретного опыта, проживания жизнью определенной семьи, на определенной улице, в определенном городе, нам бывает нужно меньше, чем опыта другого, опыта операционального, которым мы сможем воспользоваться в любом доме, на любой улице любого города и так далее. Поэтому есть литература, которая не осознает себя, как игра, и есть литература, которая допускает себя, как меру, то есть как смену системы координат с необходимостью вынести определенный опыт.

МАРТЫНОВА: А как быть тогда с формальным разделением литературы, традиционно, на фикшн и нон-фикшн? Принятое, на самом деле, не так давно, всего лишь с конца 19-го века мы стали различать художественный литературный вымысел и историческое или фактическое описание того, что на самом деле происходило.

КЛЮЕВ: Я думаю, что это немножко старый взгляд на литературу, который мы в себе искусственно поддерживаем, потому что, в сущности, все, что вы сказали, можно переформулировать более традиционным литературоведческим образом: литература реалистического типа и литература, говоря осторожно, не реалистического типа. Я не употреблю термина «романтического типа», хотя в учебниках литературы мы до сих пор можем встретить это, достаточно примитивное, деление. Я думаю, что в начале 21-го века, где мы с вами сейчас находимся, гораздо важнее другая дистинкция, необходимо различать между литературой, которая осознает себя, как литература.

МАРТЫНОВА: Так.

КЛЮЕВ: И литературой, которая забывает, что она литература.

МАРТЫНОВА: Непременно приведите какой-нибудь пример того и другого.

КЛЮЕВ: Есть литература, где отражен сам процесс создания текста, где мы ощущаем, что нас изначально помещают в систему координат, правила которой установлены человеком либо тем, который обозначен на обложке, автором, писателем, либо, если он работает через подставное лицо, подставным лицом.

МАРТЫНОВА: То есть, как пример – это мемуаристика? Так, нет?

КЛЮЕВ: Ни в коем случае. Это всякий литературный текст, но если уж вы назвали, мне трудно сейчас говорить про другие литературные тексты, если уж вы назвали роман мой «давайте напишем что-нибудь», то в нем постоянно присутствует человек, который этот роман создает.

МАРТЫНОВА: Для меня этот роман абсолютная квинтэссенция игры.

КЛЮЕВ: И по этой причине я говорю, что существует два типа поведения в литературе. Либо я выступаю, как автор текста, либо я выступаю, как один из живых людей. И для меня это деление гораздо более важно, то есть это объявление игры. Потому что момент объявления игры и момент выбора игры может быть даже важнее, чем участие в игре, потому что это момент определения. Есть люди, которые не готовы или не хотят играть в эту игру, есть люди, которые, делая вид, что готовы играть в эту игру, навязывают мне свою игру, есть люди, которые готовы играть в эту игру, но хотят сами установить правила. То есть для меня важно, чтобы литературное произведение осознавалось, как литературное произведение, а не как кусок жизни. Тогда у нас не будет никаких заблуждений, тогда я не буду приходить в литературный текст с намерением извлечь оттуда нормы поведения в жизни. Я буду понимать, что то, что я извлекаю из литературы, нуждается в преобразовании, и что от меня требуется большая работа по преобразованию той информации, которую я получил.

МАРТЫНОВА: И таким образом читатель становится, абсолютно правомочно, игроком?..

КЛЮЕВ: Да, правомочным, объявленным игроком, либо принимающим правила игры, либо просто следующим этой игре, но он, по крайней мере, ни на минуту не заблуждается, что от него не требуется подключения его сугубо базальных человеческих качеств, и никто не требует его к ответу. В конце концов, если его не устраивает концепция автора, он может ее легко не принять.

МАРТЫНОВА: Тогда критика чистого разума – это совсем не игровая литература? Потому что в ней есть и заявленные этические нормы, которые автор предполагает, что… То есть я воспринимаю, как призыв.

КЛЮЕВ: Едва ли следует критику чистого разума привлекать в качестве иллюстрации, поскольку этот текст не задан, как литературно-художественный. Он задан, изначально, как философский текст, а философский текст требует объявления другой игры – я сообщаю вам свою концепцию, а вы ее разделяете.

МАРТЫНОВА: Потому что во времена, собственно, написания обозначенного труда, разделение на художественную и нехудожественную литературу еще не бытовало.

КЛЮЕВ: Тем не менее…

МАРТЫНОВА: Современники относились ко всему пулу написанного одинаково, как к литературе.

КЛЮЕВ: Понимаете, дело в том, что необходимость такого разделения литературы и необязательно. И необязательно это должно было быть всегда. Человек, предъявляющий текст, существует с определенным реноме, как человек придумывающий, или как человек строящий, или как человек, ссылающийся на мнение других. В данном случае перед нами человек строящий, человек не придумывающий, человек, излагающий содержание своего сознания читателям, и приглашающий читателя выслушать, а не поговорить.

МАРТЫНОВА: Понятно. То есть это трибунное высказывание?

КЛЮЕВ: Трибунное высказывание. Пламенный оратор называется.

МАРТЫНОВА: Понятно. Теперь уже, обращаясь к теме литературы абсурда, как мне кажется, я волюнтаристски взяла этот жанр в литературе, надо сказать, не богато представленный в литературе мировой, по сравнению со всем остальным, что в ней присутствует на данный момент. Тем не менее, мне кажется, что это самый яркий пример мировой литературы, соответствующий всем правилам, о которые заявили вы, и которые представляю себе более-менее я, если говорить, например, о Хармсе, и об обэриутах вообще, как традиции в русской литературе, которая заявлена, как породительница, хотя мне кажется, что Салтыков-Щедрин сделал это

***

раньше, но я не настаиваю. Тем не менее, Хармс и собратья по кружку, надо сказать, частенько играли в достаточно жестокие по смыслу игры, там и насилия порядком, и как-то все не всегда солнечно, это хождение на грани, это шизофреническое такое явление, одновременно и в игре и не в ней. Потому что если мы тотально об этом забыли – то это другая сторона безумия. Как же быть здесь с этой самой этической стороной абсурда и с некоторым джокерством, который присутствует?

КЛЮЕВ: Позволю себе такое смелое высказывание: для меня в этом нет проблемы. Дело в том, что я рассматриваю абсурдную литературу, и говорю об этом в своей маленькой монографии, которая называется «Теория литературы абсурда», как область литературы, которая представляет собой своего рода квинтэссенцию литературности. То есть абсурд заявляет о себе, как о литературе, наиболее громко. Если мы вернемся с вами к тому пассажу, который только что миновал, то есть произведение объявлено литературное и произведение, выдающее себя за кусок жизни, то с литературой абсурда все понятно – это квинтэссенция литературности, которую нам необходимо предъявить для того, чтобы никто, не дай бог, не подумал, что все это возможно в действительности.

МАРТЫНОВА: Такое абсолютно направленное декларативное отстояние от жизни?

КЛЮЕВ: Да, декларативное отставание от жизни, с одной стороны, и с другой стороны, декларативная принадлежность миру искусства. Это даже, может быть, более важно, чем отставание от жизни, потому что когда мы заигрываемся, мы забываем, что жизнь, что не жизнь. Но абсурд нам об этом постоянно напоминает – нельзя убить человека огурцом.

МАРТЫНОВА: У вороны не пять ног.

КЛЮЕВ: У вороны не пять ног. Все эти мелкие отсылки нас в область литературы как раз создают для нас необходимое количество условий, чтобы мы не забылись, чтобы мы не заигрались совсем. Мы понимаем, что следовать этому нельзя, мы понимаем, с одной стороны, что, например, мы можем, получив письмо от Татьяны Лариной, устроить ей такую, говоря очень современным и не всегда поддерживаемым мной языком, разборку в саду, но мы понимаем, что мы не убьем человека огурцом, или убьем человека огурцом реже, чем устроим разборки в саду.

МАРТЫНОВА: Евгений Васильевич, поставьте мне диагноз, как филолог, потому что мне кажется, что у меня есть…

КЛЮЕВ: Или как врач?

МАРТЫНОВА: Как врач-литератор, скажите мне вот что: мне-то как раз кажется, что абсурд, потому что то, что я скажу, войдет в жесткое противоречие с тем, что вы говорили только что.

КЛЮЕВ: Это будет замечательно.

МАРТЫНОВА: При этом находится в абсолютной гармонии, одновременно. Для меня абсурд – это более чем жизненно, это феноменальное отражение подкладки жизни, потому что абсурд – это чуть-чуть только стоит разойтись швам гладкой, привычной, логической реальности, где есть причины и следствия, где все увязано друг с другом, чуть-чуть разойтись этим швам, и вылезает вот это самое – жил-был человек рыжий, у которого не было волос, глаз, носа, и вообще его не было, и непонятно, о чем мы говорим. Как с этим быть, доктор? Что со мной не так?

КЛЮЕВ: С вами все в порядке, просто вы пытаетесь пользоваться двумя, если не взаимоисключающими, то, во всяком случае, разными определениями абсурда. Мы с вами либо говорим о литературном абсурде, с одной стороны, либо об абсурде жизни, с другой стороны. Жизнь абсурдна ведь почему, или может казаться абсурдной, потому что жизнь – это форма существования без правил. Мы не знаем правил, не знаем, что с нами случится.

МАРТЫНОВА: А как же быть с законами классической и неклассической физики?

КЛЮЕВ: Я исключу естественные науки из этого диалога, не будучи в них специалистом. Я просто скажу, что жизнь есть некое проявление спонтанности, поэтому она часто кажется абсурдной, хотя бы по той простой причине, что следствия удалены от причин сильно, и мы не всегда знаем, следствия каких причин в данном случае разыгрались перед нами. Любое же установление правил, я подчеркиваю, но и назначение речевой ситуации игроками, а кроме того, назначение рефери, создает игру. Так вот, литературная игра – это игра дискурса, в то время как абсурд жизни – это игра грубой материи, стихии, неописанной, необсуждаемой. Как только вы начинаете описывать жизнь, вы придаете ей абсурдный характер. На самом деле, в ней нет ни абсурдного, ни не абсурдного характера, она идет по своим законам, описать которые можно дискурсом. А выбираете вы при этом абсурдный дискурс или какой-нибудь другой жизнеподобный дискурс – это уже ваше дело.

МАРТЫНОВА: Из этого напрямую следует, что я не хвораю, а просто связываю симптомы, совершенно друг с другом никак не связанные?

КЛЮЕВ: Вы пытаетесь, на самом деле, забыть, что все, что мы произносим по поводу жизни, есть некий набор слов, то есть дискурс. И вы верите, что избранная вами форма дискурса действительно отражает жизнь. Это свидетельствует о вас, как о человеке крайне милом и доверчивом.

МАРТЫНОВА: Спасибо, Евгений Васильевич. Напомню адрес сайта в интернете нашей радиостанции – www.finam.fm. Вы запросто можете слать нам в эфир SMS на номер 5533, начинайте его с литеры «Я» русской. И вопрос, который сегодня мы адресуем вам, дорогие наши слушатели: игра и литература? Как раз об этом мы разговариваем с нашим гостем, Евгением Васильевичем Клюевым, писателем, поэтом, педагогом, произнесите эти три слова, начиная со слова «педагог». Как мы установили, Евгений Васильевич считает, что это снижает пафос формулировки. Нам пишут целых два подряд наших слушателя. Один из них утверждает, что литература – это игра, и я в нее играю, или она играет в меня. Вторая заявка: «Думаю, что литература – игра, в которой правила задает литератор, состязаясь с участниками-читателями в способности забыть про правила, но приз в ней, выигрыш – это тайна, потому что иначе это скучная игра».

КЛЮЕВ: Очень красивое второе определение игры. Я его едва ли когда-нибудь повторю, но оно останется навеки в моем не требующем четких категоризаций сердце. Что касается первого – то это есть продуктивный достаточно угол зрения в этом высказывании, насчет того, кто во что играет. Играю ли я в литературу, или играет литература в меня. На самом деле, я возвел бы это к давно уже существовавшей в лингвистике проблеме, которая, в свое время, была сформулирована многими уважаемыми людьми следующим образом: кто кем владеет, владеет ли человек языком, или язык владеет человеком.

МАРТЫНОВА: Вот это вот удивительно большая тема для разговора, и если сузить ее язык все-таки чуточку до литературы – потому что в языке мы утонем, я боюсь…

КЛЮЕВ: Да, в языке мы утонем. Но язык ведь на самом деле из наших с вами диалогов исключить очень трудно, потому что есть типы игры, которые не предполагают включенности языка. Скажем, есть такая игра, как коллекционирование. Здесь вовсе необязательно пользоваться языком – мы обмениваемся предметами, мы собираем предметы и так далее. Естественно, мы их описываем – но это уже вторая сторона дела. Литература это игра в язык, в тот самый язык, которым мы пользуемся для других – практических целей, для практики существования. Поэтому это сложная игра.

МАРТЫНОВА: Клюшкой для гольфа тоже можно делать…

КЛЮЕВ: Да, клюшкой для гольфа можно сделать очень много полезных вещей, но эта клюшка не остается при предмете после того, как желаемое вами преобразование уже совершено. А язык остается в пользовании носителей языка, причем язык, приходящий из двух сфер: из сферы так называемого узуса, когда языком пользуются все для обозначения своих практических потребностей, и язык в эстетической функции – когда им пользуется литература. Я думаю, что автор, который задал нам такой вопрос, согласится со мной, если я скажу, что, скажем так, хороший литератор, несмотря на то, что я никогда не определю этой категории, это человек, который позволяет языку завладеть собой. На уровне игры это будет звучать так: хороший литератор это человек, который довольно скоро умеет забыть о том, что он играет.

МАРТЫНОВА: Так же, как это часто говорят о музыкантах, которые растворяются в музыке, которую в данный момент производят, или о танцорах, которые танцуют свою партию, при этом абсолютно исчезая в ней. Говорят, что Нижинский так танцевал, по его собственному признанию. Потому что он в состоянии отрефлексировать потом, что вот было такое божественное отсутствие себя во всем этом. Говоря же о читателе, который потом, в свою очередь, наследует это состояние за литератором, мне кажется, что, может быть, в этом как раз и есть специфическое определение талантливой или гениальной литературы, одухотворенной, которая несет вот эту, если угодно, инфекцию, что ли, растворения читателя в тексте, когда он тоже, вместе или вслед за автором, пропадает в написанном. Говорил же нам Джон Толкиен, что придумать синее солнце не многого труда стоит, а вот сочинить мир, в котором это солнце будет уместно, это задача достойная.

КЛЮЕВ: Вне всякого сомнения! Тут есть только одна маленькая-маленькая частность, которая весьма и весьма серьезна: «заигрываемость» авторов литературно-художественных текстов может приводить к совершенно неигровым смертям. И тут я вдруг вспомнил совершенно неожиданно пастернаковское: «О, знал бы я, что так бывает, когда пускался на дебют, что строчки с кровью убивают, нахлынут горлом и убьют». То есть, «мы все еще играем или уже не играем?» называется ситуация. Поэтому я в середине нашей беседы обозначил потребность и в этом аспекте разговора об игре. Помним ли мы, что мы играем и необходима ли нам эта память? Потому что наличие этой памяти прекращает игру…

МАРТЫНОВА: Или портит ее, во всяком случае.

***

КЛЮЕВ: …Да, или портит игру, а существование этой памяти лишает нас возможности вернуться. Так вот автор это человек, умирающий после каждого акта игры. Если ваше радиосознание выдержит такое заявление – кстати, вполне ответственное, с моей колокольни, заявление – то тогда я буду очень этому рад.

МАРТЫНОВА: Мне кажется, что с чувствительным или, там, очень впечатлительным читателям происходит похожая история. Я сама это проживала не раз. Когда ты переворачиваешь последнюю страницу абсолютно завладевшей тобою книги, возникает чувство расставания, чувство схлопывания мира, потребности побыть там еще – а он уже весь «скушан». Единственное, что спасает – перечитать это еще раз.

КЛЮЕВ: То есть «скушать» это еще раз, уже «скушанное».

МАРТЫНОВА: Еще раз, да! Уподобляясь грызунам. Но понятно, что это самообман, потому что это уже «съедено» и хочется продолжения этого «банкета». Поэтому мне кажется, что читатель переживает свою маленькую смерть после таких книг тоже.

КЛЮЕВ: Видимо, да, и я думаю, что литература разными способами уже научилась избавляться от ощущения бесконечной воспроизводимости одного и того же литературного облика. Скажем, японцы просто в древности меняли имя, меняя творческую манеру или переходя к новому художественному произведению. То есть вот с точки зрения отечественной критики, это поступок очень плохой, потому что это лишает читателя представления о писательской перспективе. Меня, например, очень часто спрашивают, как я вообще могу выдерживать столько много жанров, писать и стихи, и прозу, и драматургию, и научную литературу…

МАРТЫНОВА: …И учебники, да.

КЛЮЕВ: …Да, и всякое-всякое-всякое другое, еще к тому же рисовать. А я не понимаю, как можно иначе. То есть я просто, видимо, не выдержал бы, если бы оставался самим собой все время. То есть мне нужны разные системы координат, потому что я буду играть насмерть в каждой из них и выйду другим человеком из каждой очередной системы.

МАРТЫНОВА: Но это при этом позволяет вам не менять имя всякий раз и создавать некоторую преемственность между произведениями.

КЛЮЕВ: Да. Но имя это только формальная в данном случае привязка к моим текстам – я очень рад, что читатели воспринимают их как разные.

МАРТЫНОВА: Свидетельствую, что они абсолютно разные. То есть с некоторой натяжкой можно, конечно, сказать, что существует некоторое родство между «Странноведением» и книгой «Между двух стульев», но и не более.

КЛЮЕВ: Да. То есть, видимо, родство – по принципам, до которых не всякий благодарный читатель доходит. То есть читателю ведь необязательно становится литературоведом и анализировать…

МАРТЫНОВА: И лучше бы он им не становился, потому что это профессиональное заболевание – оно все портит!

КЛЮЕВ: Да! То есть вот если он воспринимает текст на уровне чистого восприятия, тогда все в порядке.

МАРТЫНОВА: Напомню номер, на который можно отправлять нам SMS: 55-33. Начинать эсэмэску нужно с русской буквы «я». Вопрос, который к вам сегодня, дорогие слушатели, адресован: игра ли литература? И в нашем протяженном раунде последнего получаса вы ни разу не услышали: еще раз напомню, мы в студии с Евгением Васильевичем Клюевым, писателем, поэтом и педагогом. И сейчас обратимся еще раз к абсурду, и теперь давайте вот о чем поговорим: как быть с нонсенсом? Потому что нонсенс – это все-таки не бессмыслица.

КЛЮЕВ: Вы знаете, нонсенс это всего-навсего литературный термин или термин, унаследованный литературой из области обычного словоупотребления. И я бы не стал разводить эти два понятия, во всяком случае, не стал бы их разводить жестко: абсурд и нонсенс. Во-первых, есть европейская традиция, где слово «абсурд» при обозначении литературы абсурда не употребляется вовсе. Скажем, в Дании это называется литературой нонсенса, в Англии это называется литературой нонсенса. Абсурд это более позднее…

МАРТЫНОВА: …Категория.

КЛЮЕВ: …Обозначение, да, литературная категория, которой воспользовались, по-моему, из осторожности, потому что слово «нонсенс» очень прозрачно, слишком прозрачно, и употребить о себе характеристику типа «я занимаюсь литературой нонсенса», значит скомпрометировать себя перед читателями.

МАРТЫНОВА: …Ну и как-то уронить себя перед соседями, друзьями на дружеской вечеринке…

КЛЮЕВ: Да. «О чем вы пишете? – Да ни о чем», что называется. Но когда я говорю, что я пишу абсурд, например – иногда я так говорю…

МАРТЫНОВА: …Это звучит красиво и «при галстуке».

КЛЮЕВ: …Да, то это, стало быть, я придерживаюсь некоторых правил, принятых в литературе, и осознаю свое родство с некими литературными школами или с некой литературной школой.

МАРТЫНОВА: Или даже философской школой. Потому что все-таки и ваш теперешний соотечественник, в определенном смысле, Сёрен Кьеркегор – он же вот, собственно, и «породитель» философии абсурда, «один из» (развивал ее Альбер Камю, который сегодня у нас звучал в эфире и еще прозвучит), и там-то как раз абсурд применительно к жизни, то, о чем мы с вами поговорили чуточку, он, конечно, имеет совсем иную смысловую нагрузку, чем литературный абсурд.

КЛЮЕВ: Он менее веселый.

МАРТЫНОВА: Мягко говоря! А нонсенс это все же жизнерадостнее. Обращаясь в отношении нонсенса к «Книге нонсенса» Эдварда Лира, которого вы имели честь и удовольствие переводить – и я, как читатель этого перевода, могу сказать, что это, безусловно, блистательный и лучший перевод из всего, что я видела…

КЛЮЕВ: Спасибо. Это стоило мне очень многих усилий!

МАРТЫНОВА: Могу себе представить. Давайте поговорим о Лире очень коротко. Этот человек – безусловно, человек игры. Исходя из того, что я о нем читала, во всяком случае.

КЛЮЕВ: Да, это человек игры, который и в литературу пришел из откровенной игры. То есть если вспоминать о том, как вообще возникла «Книга абсурда», «A Book of Nonsense», она возникла на самом деле из ситуации, когда Эдварду Лиру, работавшему воспитателем двух юных отпрысков графа Дерби, захотелось поиграть с ними в разные игры, и кто-то сказал ему, что известный на те времена лимерик «Человек из Тобаго» можно на самом деле трансформировать в миллион других лимериков, то есть, сделать игру гораздо более интересной и разнообразной. То есть, лировские лимерики пришли как раз из игры, и он на протяжении всей своей оставшейся жизни все время это подчеркивал. Может быть, поэтому он гораздо более ценил себя как художника, рисовавшего поразительно точные, сугубо документальные изображения птиц, растений, животных, и так далее, ставил себе это в заслугу и совсем не ценил себя как литератора, понимая, видимо, что он такой вот «игрун» безответственный. Но истории литературы, истории искусства было суждено распорядиться иначе.

МАРТЫНОВА: Более того, скажу, что Эдвард Лир при жизни стал, что у нас называется, автором бестселлера, потому что книга многократно издавалась, переиздавалась на родине автора при жизни автора суммой тиража – порядка 10 или 15 тысяч экземпляров! Это вот в Британии девятнадцатого века.

КЛЮЕВ: По тем временам это гигантский тираж, да.

МАРТЫНОВА: Гигантский тираж!.. Мы прервемся на несколько секунд, оставайтесь с нами.

***

(Анонс)

МАРТЫНОВА: Снова здравствуйте, дорогие друзья! В студии я, Шаши Мартынова, и у меня в гостях Евгений Васильевич Клюев, писатель, поэт, педагог, проживающий последние много лет в Копенгагене и при этом пишущий исключительно по-русски и находящийся в пространстве русского языка… При том, что нельзя сказать, чтобы он нас часто навещал последние годы.

КЛЮЕВ: Нет, часто я не навещаю, но связь с пространством русского языка держу изо всех сил.

МАРТЫНОВА: К нашему превеликому благу, потому что книги продолжают издаваться, и к вящей нашей радости вышел сборник стихов большущий, а потом еще и сборник удивительный, чуть поменьше, правда, «Учителя всякой всячины». Вот вторая как раз история – она очень в тему нашей сегодняшней программы, про учителей всякой всячины. Удивительная, на мой взгляд, книга, и я продолжаю настаивать, что она не детская.

КЛЮЕВ: Спасибо и за это.

МАРТЫНОВА: Хотя, конечно, с автором спорить не буду… Мы начинаем «ураганный» блиц звонков в студию. Напомню телефон: 730-73-70. Начинайте звонить нам прямо сейчас (потому что времени у нас совсем чуточку!), чтобы мы успели поговорить о том, что вы нам скажете в трубку, с участием Евгения Васильевича чтобы этот разговор состоялся. А тем временем, пока мы дожидаемся дозванивающихся, озвучу долетевшие до нас еще SMS-сообщения. «Подозреваю, что литература – игра потому, что это занятие необязательное, правила выбирает автор, а читатели влипают в его игру, как в варенье. Литература – это управляемый сон, как Борхес говорил».

КЛЮЕВ: Борхес говорил правильно – такой у меня комментарий к этому SMS. Дело просто все в том, что оно прозвучало в моем сознании немножко агрессивно. Я бы снял агрессивность ощущением читателя, который далеко не всегда предполагает конфликт по отношению к тому, что он читает – иногда читатель все-таки любезно согласен с автором.

МАРТЫНОВА: Здесь стоит такой смайлик игровой, который обозначает широкую, белозубую, подозреваю, улыбку. Поэтому, может быть, вот это смягчает…

КЛЮЕВ: Дай бог, чтобы этот смайлик это и подразумевал так!

МАРТЫНОВА: Мне кажется, что все так и должно быть… Напомню вопрос, который мы адресуем вам, дорогие слушатели, к вашим звонкам: игра ли литература, с вашей точки зрения? Или переформулируем: «является ли литература игрой?» – если вдруг как-то я так криво или коряво сформулировала этот вопрос для вас.

КЛЮЕВ: А я напомню вам, например, вторгшись в ваш монолог, что для меня игрой является все, что напрямую не связано с базальными потребностями человеческого организма.

МАРТЫНОВА: Да. «Вижу литературу игрой, – как нам пишет наш слушатель, – в которую убегает читатель не как солдат с поля боя, а как узник из-под домашнего ареста или принц Гэндзи».

КЛЮЕВ: Это тоже очень хорошее определение, и мне на самом деле нравится готовность читателей играть. Это говорит о том, что, во всяком случае, те, кто обращаются сейчас к нам, люди не слишком серьезные. Потому что ни просто жить, ни читать на полном серьезе все-таки нельзя.

МАРТЫНОВА: Вот кстати о «полном серьезе», Евгений Васильевич. Мы все имеем игровой опыт в самом прикладном, простом смысле слова: мы все играли, там, в карты, в футбол гоняли в детстве, играли во всякие слова, в буриме и так далее. Игра, когда люди в нее включаются, дети особенно – они же на полном серьезе относятся к тому, что происходит! Для них это прям ключевая деятельность вообще! Как быть с серьезностью?

КЛЮЕВ: Понимаете, вы сейчас назвали такие – достаточно невинные игры. Но ведь существуют и другие игры. Например, существует игра с огнем. Эта игра с огнем может кончиться плохо.

МАРТЫНОВА: Несомненно.

КЛЮЕВ: Есть игры, глубокое погружение в которые не гарантирует человеку выйти из этой игры. Но сейчас я совершенно снимаю детский аспект проблематики, поскольку это слишком трагический аспект, и мы не будем на нем особенно заостряться. Для меня просто очень дорога мысль, что в тот момент, когда мы забываем о том, что мы играем, мы открыты другим стихиям, мы открыты другим ветрам, и эта игра может повлиять на наши базальные стратегии выживания. То есть я за игры, которые в процессе проигрывания могут перестать быть играми.

МАРТЫНОВА: Возвращаясь к вопросу о серьезности или несерьезности игры, давайте тогда попробуем определить, что значит серьезность.

КЛЮЕВ: Я бы, наверное, с высоты моей колокольни, сказал, что не имеет смысла играть в игру, если ты уверен в том, что ты не заиграешься в нее всерьез. Для меня вот эта вот утрата дистанции между пространством жизни и пространством игры имеет решающее значение. То есть в игры я бы играл только исключительно те, которые дают мне… хорошие игры, которые дают мне не только возможность забыть о том, что я играю – и выйти или не выйти из этой игры другим.

МАРТЫНОВА: Возникла полусекундная пауза, потому что для меня это один из капитальных, удивительных парадоксов, причем таких каких-то очень синтетических, связующих парадоксов жизни, что, с одной стороны, игра имеет смысл только тогда, когда ты забываешь, что это игра… Дружба тоже имеет значение тогда, когда ты не памятуешь непрерывно, что человек напротив тебя – твой друг. И вообще, отсутствие доопределять происходящее.

КЛЮЕВ: Да. Понимаете, тут на самом деле ведь ситуация такова, что когда мы пытаемся определить феномен дискурса, а говорим мы при этом об игре, о коллекционировании, о религии, или, например, скажем, о каких-то других формах человеческого проявления, чтении книг как выуживании мудрости и так далее – о чем бы мы в этом отношении ни говорили, любой дискурс создает вот эту вот щель: понимаете, на какую-то минуту мы забываем о том, что мы в дискурсе, а дальше мы уже только в дискурсе. И этот дискурс может иметь весьма и весьма разрушительные последствия для мира. То есть, мир ведь неоднократно уже шел за гибельными дискурсами: скажем, фашизм как дискурс, как форма предъявления действительности через эти очки, мог привести просто к гибели мира. Или, скажем, вновь возникающий расизм, как новый дискурс, и даже вновь возникающая религиозность, как еще один дискурс, не всегда обязаны иметь последствия возврата к реальности: человек может остаться в дискурсе, натворить там много чего и, вернувшись к реальности, уже не найти той самой реальности, которая спровоцировала его на эти игры. Это как вот детские игры со спичками. Для меня, например, это очень важный момент при любом описании любой игры: найдем ли мы тот мир, в котором мы затеяли игру.

МАРТЫНОВА: Тогда получается, что любой мистик, если попытаться адресоваться к мистическому опыту человечества…

КЛЮЕВ: Мне нравится, что вы идете в этом направлении! Продолжайте, пожалуйста!

МАРТЫНОВА: Получается, что любой мистик, отправляясь в свое внутреннее странствие, понятное дело, что не найдет… Простите, что я сама себя перебиваю, но, тем не менее. Вот есть же старинная дзенская микросказка. До просветления колол дрова, носил воду. Наступило просветление – ни дров, ни колоть, ни вода, ни носить.

КЛЮЕВ: Да.

МАРТЫНОВА: Просветление прошло – колю дрова, ношу воду… Понятно, что колка дров и ношение воды абсолютно разные вещи! С игрой та же ситуация получается. С одной стороны, мы ценой риска – не только для себя причем, но и для людей рядом – вступаем в игру, и тогда это все стоит свеч, тогда это жизнь, тогда это настоящее, либо мы не вступаем, не берем никаких рисков, сидим себе тихо на табуретке, ничего не происходит, никто в этот момент не страдает, не умирает, и даже риска такого потенциально нет. Но при этом я не очень понимаю, а где жизнь-то, собственно.

КЛЮЕВ: Понимаете, ведь дело в том, что я, когда мы говорим об игре, ни на минуту просто не забываю о том, что мы выходим из игры измененными. То есть жизнь можно прожить и не меняясь. Никто от нас не требует эволюции, никто от нас не требует совершенства. И более того, в жизни каждого человека существует инстанция, способная оценить случившиеся трансформации сознания или тела, или духа и так далее. То есть можно прожить свою жизнь и так. Но где-то необходимо добывать опыт. Именно в той системе координат, в которой мы находимся и которой мы не ощущаем. Как мы с вами сейчас говорили, я друг, но я не определяюсь постоянно в этом качестве. Я русский, и я не определяюсь постоянно в этом качестве.

МАРТЫНОВА: Ну да, я друг, когда я не думаю о том, что я друг во все остальные времена.

КЛЮЕВ: Да. Из своей системы координат нельзя получить опыт – опыт можно получить только в других системах координат, которые для тебя «на вы». И из этих систем координат мы возвращаемся для того, чтобы получить опыт, нужный нам в прежней системе координат. Вот это вот очень важный момент! Мы не могли бы развиваться, если бы мы не ходили на территорию игр. В очень высоком смысле слова «игра» и в смертельном смысле слова «игра». То есть хорошо, если мы возвращаемся с опытом. Если мы погибаем на территории той игры, то тогда уже наш опыт не может быть использован в этой жизни, возвращаясь к теме мистиков. Но у нас есть много других жизней.

МАРТЫНОВА: Да. Надо мне срочно укореняться в этом веровании, потому что оно сейчас для меня не подкреплено, к сожалению, никакой фактической…

КЛЮЕВ: А оно не может для вас быть подкреплено фактической информацией по той причине, что вы находитесь в пространстве этой жизни и в этой системе координат.

МАРТЫНОВА: Да, и «game over» на моем экране еще не высветился… Напомню телефон нашей эфирной студии: 730-73-70. У нас есть буквально минута, чтобы принять звонок! Пока мы принимаем только SMS от вас. Их довольно много, надо отметить. Некоторые из них мы, слава богу, успели обсудить… Собственно, об играх вот этих самых, которые – пройдешь свой уровень и, глядишь, дальше будет следующий какой-нибудь. Необязательно верхний, а рядом…

КЛЮЕВ: Да-да-да.

МАРТЫНОВА: …Под, где-нибудь. Существует дисциплина молодая, которая называется «людология», собственно, в игроведении. Внутри нее существует конфликт между игроведами и исследователями феномена нарратива, потому что они считают, что, например, компьютерная игра это наррация и, как следствие, литература!

КЛЮЕВ: Так оно есть.

МАРТЫНОВА: Но людологи обижаются, говорят, что ничего подобного, не надо игры мешать с литературой, это разные вещи, это абсолютно не одно и то же. Тем не менее, если говорить о том, что переживает читатель, погружаясь в настоящую сильную книгу, это переживания игрока, растворяющегося в игре – игре, предложенной автором.

КЛЮЕВ: Да, может быть.

МАРТЫНОВА: И в этом отношении подозреваю, что вполне себе игра является в пространстве, в котором реализуется литература, подводя итоги нашей сегодняшней программы. И мы согласились с Евгением Васильевичем, что все, что не касается базовых потребностей человека, может с достаточной долей спекулятивности называться игрой.

КЛЮЕВ: Думаю, что да.

МАРТЫНОВА: Подводя такие итоги, напомним, что мы были с вами в программе «Правила игры». Адрес радиостанции в интернете: www.finam.fm. Программу помогала нам делать продюсер Ирина Колоскова. В студии также с нами были Игорь Ломакин, Павел Брусков – а за пультом сегодня Анна Соколова, спасибо большое. И с нами в студии сегодня был Евгений Васильевич Клюев, писатель, поэт, педагог, мастер игры в литературу. Спасибо большое, услышимся в следующую субботу.

КЛЮЕВ: Спасибо, до свидания.

«Абсурд есть ключевая концепция, сама суть, подлинная правда». Альбер Камю, великий писатель.

© Finam.fm

автор: nutsh
Фоторепортаж из Артефака о Микросимпозиуме и его участниках

• К сожалению, меня не было в Москве в июле и встречу в Булгаковском я пропустила, поэтому с радостью воспользовалась вчерашней возможностью пообщаться с Писателем и своими друзьями,почитателями его творчества.

Надо ли говорить, что и в этот раз зал был заполнен заинтересованными слушателями, друзьями и единомышленниками Евгения Васильевича и вечер пролетел незаметно.
В зале, правда, было неважное(мягко говоря)освещение, к тому же и фотограф я не очень, но всё же выкладываю фотографии, которые, на мой взгляд, передают атмосферу вечера.

Папарацци фотографировали публику и друг друга

А сегодня Сказочник уже в Дании

Видео разместила LenaLebedevaHoof

Ведь только в "Сказках на всякий случай" можно встретить плачущую УЖАСНО-СКРИПУЧУЮ-ДВЕРЬ или СЛОНА-В-ПОЛНОМ-СМЫСЛЕ-СЛОВА, которого заставляют быть бабочкой, или НОЧНОЙ-ГОРШОК-С-ГРУСТНЫМ-ВАСИЛЬКОМ-НА-БОКУ, а также много-много других забавных и смешных персонажей.
Молодежный театр приглашает Вас играть, фантазировать и радоваться вместе с нами!

Впервые в РАМТе детский спектакль идет на Маленькой сцене. Поэтому советуем приобретать билеты заранее! Ведь зал вмещает чуть больше 30-ти человек!

Растисание тут

Адрес: тел. (095) 292-00-69, 292-65-72
125009, Москва, Театральная площадь, 2
ст. метро «Охотный ряд», «Театральная»

Человечек, Луна и Николай отнюдь не только потому синонимы, что в известном смысле (во всяком случае, автору данной статьи известном) все слова - синонимы. Хотя даже одного этого было бы вполне достаточно, чтобы прямо тут же и закончить статью, коротко попрощавшись с уже горячо любимыми тобою читателями. Тем более, что читатели, особенно знающие, что синонимы - это слова, которые обозначают одно и то же, но звучат по-разному, уже, вне всякого сомнения, согласны с автором. Ибо очевидно следующее: все слова обозначают одно и то же. (Осип Эмильевич Мандельштам: "Ни одно слово не лучше другого"). И понятно, что вопрос о том, означают ли два разнозвучащих слова одно и то же, есть лишь вопрос масштаба. Скажем, европейская часть России, Германия и Дания, при "немасштабном подходе", - вещи совершенно разные. Но стоит сменить масштаб - и все они превращаются (становясь синонимами) в Европу, отличающуюся от Америки. При смене масштаба на еще более крупный отличия между Европой и Америкой перестают быть существенными: Европа и Америка, становясь синонимами, начинают обозначать одно и то же - планету Земля. Продолжающееся укрупнение масштаба еще более увеличивает количество синонимов и приводит к появлению понятия "солнечная система" - и так безнадежно далее. В принципе нет никаких двух разных слов, которые - под определенным углом зрения - не могли бы оказаться синонимами. И все-таки дело не в этом.

А в том, что "человечек", "Луна" и "Николай" самые что ни на есть синонимичные синонимы - и для того, чтобы прочувствовать это, отнюдь не требуется космического масштаба. Достаточно просто знать, что относятся они к одному и тому же объекту - или, если угодно, субъекту. А именно тому, который получается в результате сложения "точки, точки, запятой" и нескольких прочих частностей.

Математика есть самая забавная из наук, считал Чарлз Латуидж Доджсон (синоним - Льюис Кэрролл). А уж он-то имел право судить о математике так же смело, как о литературе (в этом смысле математика и литература были для него синонимами. Впрочем, они и так синонимы). Потому что наука, в которой "два" всегда "больше", чем "один" - даже если перед нами два карлика и один великан, - действительно забавна! Геометрия, кстати, ничуть не менее забавна - взять хоть и понятие "точки". Как наука пространственная, геометрия могла бы, например, озаботиться тем, во что превратится точка, когда приблизится к нам (а превратиться она может практически во что угодно, ибо любой предмет издали воспринимается как точка!). Но геометрия этим отнюдь не озабочена: точка - и все тут! Что касается орфографии, то и эта наука, синонимичная двум первым, тоже есть наука совершенно безразличная: ей неважно, кто (или что) за кем (или за чем) следует. Ставь запятую - и порядок! Взять хоть такое предложение: Блондинки (запятая), шатенки (запятая) брюнетки всегда привлекают мое внимание, с одной стороны, и такое, как: Слоны (та же самая запятая) помидоры (та же самая запятая) казахи всегда привлекают мое внимание, - с другой стороны!

Поэтому оперирование математическими и геометрическими категориями, а также категориями орфографии часто приводит к смешным результатам - например, из, условно говоря, точки, точки, запятой, минуса, палки, еще одной палки и двух синонимов к ним - рожицы смешной, а также огуречика (при некотором, всегда одном и том же, стечении обстоятельств!) получается субъект. В разных странах разный, но, по существу, один и тот же: в России он называется "человечек", в Германии - "Луна", в Дании - странным образом Николай. Таким образом, данные три слова, связанные с одним и тем же субъектом, оказываются - в соответствии с непреложной силой факта - синонимами в самом точном смысле этого термина.

Кстати, те (из еще оставшихся, наверное!) читателей, кто продолжает упорствовать и не считать приведенные в заголовке - да уже и не только в заголовке! - слова синонимами, тоже совершенно правы, поскольку всякому, находящемуся в своем уме (а например, не в уме автора данной статьи), распрекрасно понятно, что "человечек", "Луна" и "Николай" - отнюдь не одно и то же. Причем все портит, на первый взгляд, Луна - "человечка" с "Николаем", допустим, как-то можно еще примирить!.. (На самом деле их примирить нельзя, но это выяснится позднее - впрочем, и сейчас уже можно резонно заметить, что далеко не каждый "человечек" есть "Николай!").

Текст-архетип, тщетно пытающийся воспроизвестись сразу в нескольких культурах, неизбежно становится несколькими текстами, утрачивая черты архетипа. Dura lex, sed lex. Состав этих текстов и будет интересовать праздного автора.

Текст-архетип восстанавливается без труда. Обязательными, то есть повторяющимися из культуры в культуру, компонентами - при соблюдении принципа "бритвы Оккама" ("Сущее не умножается без необходимости") - со всей отчетливостью выступают "точка", "точка", "запятая" и "минус". Это так называемые глубинные, или сущностные, понятия, без которых ни один текст анализируемой группы существовать не может. Комбинация данных компонентов приводит к образованию некоторой структуры - сразу или постепенно.

Быстрее всего этот процесс происходит по-немецки: устремленные к универсуму немцы оставляют нас практически сразу: "Punkt, Punkt, Koma, Strich, / Fertig ist das Mondgesicht!" ("Точка, точка, запятая, штрих, /Вот и готово лицо Луны!"). Похвальная лаконичность. Немецкий взгляд на вещи: острый и точный. Путь, который предлагается нам пройти, есть прямой короткий путь без отклонений, причем устремлен он непосредственно в небо. Больше мы ничего не услышим - разве только "оттуда" ("Фауст", часть вторая!). Здесь же, на земле, у нас отныне нет интересов: раз взглянули и - schцnen Dank. Нас увлек универсум. Умиляет слово "fertig" ("готово"), звучащее по-немецки браво: слово это окончательно, как приговор суда, не подлежащий обжалованию. Граница нашей активности обозначена настолько решительно, что только идиот захочет действовать дальше: ибо дальше ничего нет! Мы брошены одни под открытым небом - с пустыми руками и ногами.

Почти столь же конкретно - во всяком случае, на первом этапе - мыслят датчане: "Punktum, punktum, komma, streg,/ Sеdan tegnes Nikolaj!" ("Точка, точка, запятая, штрих,/ Так рисуется Николай!"). Правда, продукт датского мышления ощутимо менее "универсален" - практически вообще не универсален: он конкретен, как меню в студенческой столовой. И никаких небес даже не обещается: результат представлен в виде худосочной "единичности", наделенной именем собственным (причем даже не очень понятно, чьим собственным, но во всяком случае это не собственность датчан!). То есть практически где сели - там и слезли. И, если бы датский текст кончался прямо тут, за датчан было бы очень грустно. Впрочем, за них все равно грустно, но совсем по другой причине, речь о которой впереди.

Что касается русского текста... "Точка, точка, запятая, /Минус - рожица смешная" (вариант: "рожица кривая": у нас, у русских, ничего приятного просто так не скажут!) есть текст "крепко сшитый", но огорчительно "не ладно скроенный". Такой текст способна спасти - и спасает, правда из последних сил, - только интонация, причем интонация нарочитая, в сущности демонстративная: этакий невероятный нажим на рожицу! Без нажима рожица ускользает в область небытия, не успев даже оформиться, поскольку текстовый фрагмент "минус-рожица-смешная" означает фактически вычет (или вычитание) рожицы из текста. Неподготовленный ребенок, которому монотонно прочтут начало, останется на всю жизнь ошарашенным: предлагаемая к осуществлению математическая операция - нарисовать точку, точку, запятую и отнять от них рожицу смешную - приводит даже не к датскому исходу ("где сели, там и слезли"), а просто к полному разочарованию, поскольку мы со всей очевидностью остались с носом!

На следующем этапе анализа немецкий текст (ускользнувший, как мы еще помним, в область любезного немецкому сердцу абсолюта) выбывает из игры - быстро, честно и скучно сделав свое дело. С нами остаются лишь датский и русский текст, которые идут бок о бок, как начавшие забег скаковые лошади. Причем, если датский текст пытается еще как-то "догнать" немецкий и вернуться к утраченной вследствие "Николая" философичности, то русский просто сразу же деградирует в какую-то удручающую "почвенность". "Streg og streg og kugle-rund" ("Штрих и штрих, и правильный круг"), - упорствует датский текст, в то время как русский орудует уже "палкой, палкой" и "огуречиком", окончательно сбившись с философской тональности на какую-то чуть ли не подзаборную. Поразительным образом не может русское сознание долго удерживаться на уровне отвлеченного мышления, замещая чистые символические понятия вытащенными из чулана наглядными до неприличия образами! Потому-то, видимо, и не получается у нас "человека" - получается только "человечек", этак стыдливо выскочивший на минутку... причем выскочивший разочаровывающе недоделанным: не то без "рук", не то без "ног" - сразу и не поймешь ("Палка, палка" - это либо только руки, либо только ноги. Либо - в самом крайнем случае - одна рука и одна же нога). "Человечек" существует в виде некоего не удавшегося как следует продукта - так сказать, "побочного продукта" эволюции: достраивать "продукт" до "гармонически развитой личности" приходится уже впопыхах - не в специально отведенное для этого время, а как всегда, в последний момент. Во всяком случае, "ноги" или "руки" этому калеке приходится дорисовывать уже "сверх программы" - стремясь суетливо уложиться в тот короткий промежуток времени, за который произносится "Вот и вышел человечек!"

С "человечком", стало быть, русский текст и остается: смущенно предъявив миру эту творческую удачу, состоящую из точек, запятой, минус-рожицы, палок и - что самое отвратительное! - "огуречика", русский текст смывается в кусты. Дальше поведет нас за собой только датский текст - и поведет основательно, что обещано уже следующей строкой. Она характеризует еще не завершенного "Николая" с точки зрения его здоровья и психического состояния: Николай оказывается "бодрым, непосредственным крепышом" - даже при отсутствии жизненно важных органов. Представляете, каким же он будет при их наличии? Две очередные строки опечаливают, однако не особенно ("Пока у него дыра в кармане, но помни, малыш, что ее нужно зашить!"): понятно, что такое заботливое внимание к "обустраиванию" крепыша-Николая потом им же и окупится сторицей. Первый куплет заканчивается приделыванием недостающих частей тела, конкретно поименованных (потому что предыдущие "Штрих и штрих" означали отнюдь не руки и не ноги, как наиболее легкомысленные подумали, а две (!) вертикальные линии шеи)... - стало быть, что там дальше идет: "Руки, ноги, а на ногах сапоги..." Если кому-то непонятно, для чего сапоги, то следующая строчка как раз это и объясняет: "Так Николайсен сможет ходить" ("Sе kan Nikolajsen gе"!). Вот! Чтобы вы чего-нибудь другого не подумали насчет сапог...

"Николай" более не "Николай" уже - он превратился в "Николайсена", и зачем-то это, видимо, было надо. А все дело в том, что Николайсен - не имя, а фамилия. Как-то начинает быть подозрительно, не оснует ли этот Николайсен тут у нас целую семью... род целый, династию эдаких бодрых крепышей-николайсенов - тем более, что впереди еще пять куплетов, таких же длинных, как первый!

Но во втором куплете полноценный уже Николайсен пока один - и, видимо, потому, что, достигнув физического совершенства, тем не менее не успел как следует освоиться в жизни, однако делает успехи. Приобретает шляпу (так что теперь он в сапогах, с зашитым карманом и в шляпе), причем с невинной и даже благородной целью - чтобы особенно вежливо кого-нибудь приветствовать (кого - не сказано), и постепенно начинает становиться зажиточным: вокруг него собираются стада домашнего скота - блеющие овцы, мычащие коровы и теленок, каким-то образом "освежающий морду"("mens en kalv sin mule kшler"). Лирические пейзажные зарисовки небогатой датской природы продолжают отвлекать наше внимание от Николайсена - в третьем куплете цветут цветы, аист кормит аистенка фрокостом (вторым завтраком, извините), над одним из окрестных домов развевается датский национальный флаг, кошка играет с мышкой... - и, видимо, все это не к добру. Так оно и есть: на пятой строке зажиточный теперь уже Николайсен внезапно становится зрелым и начинает подумывать о девушках - строго говоря, об одной ("en"!) девушке. У нее, по представлениям Николайсена, должны быть свежие алые щеки, и, кроме того, она должна плести из цветов венки.

Казалось бы, таких просто не бывает, ан нет! Уже в четвертом куплете целеустремленный Николайсен обнаруживает одну, восклицая: "Так вот же она!" ("Der er hun jo"!). "Она" имеет ямочки на щеках - две ("to"!), как щепетильно указывает текст, чтобы мы, не дай Бог, не подумали, будто щеки девушки изрыты оспой. И занимается девушка именно тем, о чем мечталось Николайсену: она плетет венки из цветов - красных, зеленых (?) и синих - и связывает букеты соломинками. Текст щедро обещает, что венков она сплетет много... сообщается и сколько именно: семь ("syv") для Николайсена и семь ("syv") для себя.

В пятом куплете Николайсен и Ингер (так, оказалось, зовут забавницу) идут венчаться в церковь под колокольный звон и объясняют пастору свое желание сочетаться узами брака таким замысловатым образом: "Дорогой прест, мы хотели бы пожениться, устроить свадьбу, завести дом, сад со сливами и яблонями, поросенка, овец, кур и киску". Против такой программы ни один "прест", само собой, не устоит - и уже к концу куплета получившая благословение парочка отправляется восвояси.

Тут наконец начинается шестой куплет, в котором ветер-озорник ласково треплет алые щеки Ингер, белые овцы Николайсена блеют "все, что хотят" ("alt, hvad de formеr"), летают многочисленные бабочки и делается резонный вывод - как же без этого! - что на Земле все прекрасно, пока на ней живут такие милые детки! Тем, слава Богу, и завершается - не сказать, что неожиданно! - бесконечное это повествование, между тем как Николайсен и Ингер отправляются, видимо, плодить обильное потомство. Иначе говоря, повествование в конце концов просто ударяется оземь, но белым лебедем не оборачивается - оборачивается упитанными "кузнецами своего счастья" (пока двумя).

Так, стало быть, с тремя нашими текстами обстоят дела... Обстоят то есть самым безотрадным образом, ибо гениальный текст-архетип фактически побежден бездарными вариациями. Текст-архетип, задуманный и, может быть, неоднократно осуществленный в прошлом как высокая и потому чрезвычайно абстрактная (на уровне математики, геометрии и орфографии) конструкция, преобразовался в результате нескольких - отраженных и не отраженных здесь - попыток переосмысления, т.е. "приспособления-к-себе", в ряд национальных клише, выполняющих в лучшем случае социальную роль прибаутки, в худшем - социальную роль пародии-на-нацию. И как тут не вспомнить Гомера, утверждавшего, что "подвиги героев - лишь песни последующих поколений". Автор данной публикации сказал бы "песенки" и откровенно предпочел бы текст-архетип практически любому "более полному" варианту. Ибо полнота не есть набитая чем попало пустота. Полнота вообще, наверное, ничем не набиваема: она монолитна.

Когда текст-архетип начинает наполняться "подробностями", подробности не вписываются в него, а приписываются к нему. А поскольку любые приписанные подробности излишни, они и оказываются синонимичными. Тем не менее философы и школьные учителя (ненужное зачеркнуть) считают, что "Набор синонимов создает полный концепт объекта". Мнение это вполне можно принять, добавив только: "... или разрушает полный концепт объекта".

... видимо, существуют конструкции, не допускающие варьирования. Видимо, такие первичные конструкции лучше всего заучивать наизусть - подобно постулатам этики, которые разрушаются тогда, когда возникают "конкретные случаи" трактовки незыблемых этических догматов. Видимо, синонимия есть лишь следствие наших нечетких представлений о мире. И, видимо, прав не автор данной статьи, утверждающий, что в языке все слова - синонимы, а академик Л.В. Щерба, высказавшийся на сей счет гораздо умнее (что важно) и гораздо короче (что не менее важно): в языке, дескать, вообще нет синонимов - есть просто плохое знание языка.

Доброжелатель

К счастью, если рассматривать тексты эти как множество, то множество это оказывается не пустым (!), и притом связным множеством. А то, что множество это - в эвклидовом, разумеется, пространстве (где мы со всей очевидностью и находимся) - является еще и компактным, то есть имеет сразу три предельных точки, принадлежащих этому множеству (иначе говоря, три текста, каждый из которых сколь угодно близок к двум другим), вызывает уже просто неприкрытый восторг! Ко всему прочему множество является счетным: его элементы возможно пронумеровать совершенно натуральными числами, что автор статьи смело и делает: один, два, три. Для желающих испытать полный кайф автор может сообщить, что наше множество относится еще и к разряду совершенных множеств, ибо не имеет изолированных точек: каждый текст - по тексту-архетипу - совпадает с двумя другими текстами как предельными точками!

Копенгаген, 1999

"Евгений Клюев - один из самых неординарных сегодняшних русскоязычных писателей, автор нашумевших романов.Но эта книга представляет особую грань его таланта и предназначена как взрослым, так и детям. Евгений Клюев, как Ганс Христиан Андерсен, живет в Дании и пишет замечательные сказки. Они полны поэзии и добра. Их смысл понятен ребенку, а тонкое иносказание тревожит зрелый ум. Все сказки, собранные в этой книге, публикуются впервые. Иллюстрации к ним - удивительные коллажи - созданы самим автором специально для этого издания."

Издательство: СЛОВО/SLOVO, 2003 г.
Твердый переплет, 336 стр.
ISBN   5-85050-702-7
Тираж: 5000 экз.
Формат: 60x90/8

Купить: 

Содержание

Отрывной календарь    Сказка    c. 3-7
Маленький старательный веер    Сказка    c. 8-11
Никому неизвестная букашка изумрудного цвета    Сказка    c. 12-15
Разводной мост    Сказка    c. 16-19
Один очень большой салют    Сказка    c. 20-23
Водосточная труба, исполнявшая фугу    Сказка    c. 24-27
Подтяжки со связями    Сказка    c. 28-31
Рассеянный воздушный поцелуй    Сказка    c. 32-35
Легкое облачко пены    Сказка    c. 36-39
Глупый безымянный побег    Сказка    c. 40-43
Просто апельсиновая корочка    Сказка    c. 44-47
Барабан, который умел ужасно громко стучать    Сказка    c. 48-51
Засушенный букет красных роз    Сказка    c. 52-55
Дурацкая бахрома    Сказка    c. 56-59
Заезженная пластинка    Сказка    c. 60-63
Торт, который было грех есть    Сказка    c. 64-67
Капризный шарфик в шотландскую клетку    Сказка    c. 68-71
Увлекательное путешествие одного чайного пакетика    Сказка    c. 72-75
Китайский болванчик    Сказка    c. 76-79
Балетные туфельки    Сказка    c. 80-83
Понедельник, день тяжелый    Сказка    c. 84-87
История об одном невероятно глупом мастерке    Сказка    c. 88-91
Песочные часы    Сказка    c. 92-95
Солнечный зайчик без роду и племени    Сказка    c. 96-99
Плющ, который карабкался, и карабкался, и карабкался    Сказка    c. 100-103
Зеленый человечек и красный человечек    Сказка    c. 104-107
Плетеное кресло-качалка    Сказка    c. 108-111
Клетчатая бумага, которая терпела сколько могла    Сказка    c. 112-115
История про одно доброе утро    Сказка    c. 116-119
Большая шишка на маленькой голове    Сказка    c. 120-123
Очки для Дали и очки для Близи    Сказка    c. 124-127
Дырка от бублика    Сказка    c. 128-131
Шоколадные яйца и шоколадное яйцо    Сказка    c. 132-135
Старая труба, любившая пускать дым колечками    Сказка    c. 136-140
Глиняный свисток    Сказка    c. 141-144
Дорожка, посыпанная гравием    Сказка    c. 145-148
Короткое путешествие одной улыбки    Сказка    c. 149-152
Душистый горошек    Сказка    c. 153-156
Обыкновенная мусорная яма    Сказка    c. 157-160
Трамвайный билет, задумывавшийся о вечном    Сказка    c. 161-164
Загадка, которая никак не отгадывалась    Сказка    c. 165-168
Старинный сундук со всяким добром    Сказка    c. 169-172
Толстый червяк, обладавший даром красноречия    Сказка    c. 173-177
Свечной огарок    Сказка    c. 178-181
Позолоченная рама    Сказка    c. 182-185
Лестничка наверх    Сказка    c. 186-189
Маленькое скверное слово    Сказка    c. 190-193
Одноразовый стаканчик    Сказка    c. 194-197
Стрела, пущенная из лука    Сказка    c. 198-201
Указка, которая знала все    Сказка    c. 202-205
Фрак со стажем    Сказка    c. 206-209
Раковина с океаном внутри    Сказка    c. 210-213
Лавровый лист, разочарованный в жизни    Сказка    c. 214-217
Настенный барометр, который частенько врал    Сказка    c. 218-221
Старые качели    Сказка    c. 222-225
Бумажная птичка, обиженная на ураган    Сказка    c. 226-229
Очень хорошая книга, которая совсем расклеилась    Сказка    c. 230-233
Сардины в масле    Сказка    c. 234-237
Одно зловещее заклинание    Сказка    c. 238-241
Зеркало, которое не хотело отражать ничего    Сказка    c. 242-246
Крохотная волна, очень спешившая к берегу    Сказка    c. 247-250
Кисть рябины    Сказка    c. 251-255
Тень, брошенная на асфальт    Сказка    c. 256-259
Детский танец на лужайке    Сказка    c. 260-263
Высокомерная башня над старым городом    Сказка    c. 264-267
Светлое пятнышко на сером заборе    Сказка    c. 268-271
Перочинный ножик    Сказка    c. 272-275
Синий бумеранг    Сказка    c. 276-280
Шариковая ручка на два километра    Сказка    c. 281-284
Громоздкий фонтан, полный монет    Сказка    c. 285-288
Шерстяной плед, отслуживший свое    Сказка    c. 289-292
Великий художник современности по имени Губная Помада    Сказка    c. 293-297
Тяжелый магнит необычайной притягательной силы    Сказка    c. 298-302
Деревянная лошадка    Сказка    c. 303-306
Цапля и… еще одна цапля    Сказка    c. 307-310
Бутафорские фрукты    Сказка    c. 311-314
Главнокомандующая пушинка    Сказка    c. 315-318
Очень большой колокол и очень маленький колокольчик    Сказка    c. 319-323
Прогулка по городу в обществе кленового листа    Сказка    c. 324-327
Трехколесный велосипед    Сказка    c. 328-331

Издательство: Гаятри, 2006 г.
Твердый переплет, 384 стр.
ISBN   5-9689-0049-0
Тираж: 3000 экз.
Формат: 60x90/16

Купить: